Кроссворд-кафе Кроссворд-кафе
Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Игры онлайн
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Угадай кто это!
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей
Шаржи

Самое популярное

Михаил Афанасьевич Булгаков. Красная корона (Historia morbi) (Из сборника «Заметки и миниатюры»)


  • Все авторы -> Михаил Афанасьевич Булгаков.

    Михаил Афанасьевич Булгаков. Красная корона (Historia morbi) (Из сборника «Заметки и миниатюры»)


    Больше всего я ненавижу солнце, громкие человеческие голоса и стук. Частый, частый стук. Людей боюсь до того, что, если вечером заслышу в коридоре чужие шаги и говор, начинаю вскрикивать. Поэтому и комната у меня особенная, покойная и лучшая, в самом конце коридора № 27. Никто не может ко мне прийти. Но, чтобы еще вернее обезопасить себя, я долго упрашивал Ивана Васильевича (плакал перед ним), чтобы он выдал мне удостоверение на машинке. Он согласился и написал, что я нахожусь под его покровительством и что никто не имеет права меня взять. Но я не очень верил, сказать по правде, в силу его подписи. Тогда он заставил подписать и профессора и приложил к бумаге круглую синюю печать. Это другое дело. Я знаю много случаев, когда люди оставались живы только благодаря тому, что у них нашли в кармане бумажку с круглой печатью. Правда, того рабочего в Бердянске, со щекой, вымазанной сажей, повесили на фонаре именно после того, как нашли у него в сапоге скомканную бумажку с печатью. Но то совсем другое. Он был преступник большевик, и синяя печать была преступная печать. Она его загнала на фонарь, а фонарь был причиной моей болезни (не беспокойтесь, я прекрасно знаю, что я болен).


    В сущности, еще раньше Коли со мной случилось что то. Я ушел, чтоб не видеть, как человека вешают, но страх ушел вместе со мной в трясущихся ногах. Тогда я, конечно, не мог ничего поделать, но теперь я смело бы сказал:


    Господин генерал, вы зверь. Не смеете вешать людей.


    Уже по этому вы можете видеть, что я не труслив, о печати заговорил не из страха перед смертью. О нет, я ее не боюсь. Я сам застрелюсь, и это будет скоро, потому что Коля доведет меня до отчаяния. Но я застрелюсь сам, чтобы не видеть и не слышать Колю. Мысль же, что придут другие люди… Это отвратно.


    * * *


    Целыми днями напролет я лежу на кушетке и смотрю в окно. Над нашим зеленым садом воздушный провал, за ним желтая громада в семь этажей повернулась ко мне глухой безоконной стеной, и под самой крышей огромный ржавый квадрат. Вывеска. «Зуботехническая лаборатория». Белыми буквами. Вначале я ее ненавидел. Потом привык, и, если бы ее сняли, я, пожалуй, скучал бы без нее. Она маячит целый день, на ней сосредоточиваю внимание и размышляю о многих важных вещах. Но вот наступает вечер. Темнеет купол, исчезают из глаз белые буквы. Я становлюсь серым, растворяюсь в мрачной гуще, как растворяются мои мысли. Сумерки страшное и значительное время суток. Все гаснет, все мешается. Рыженький кот начинает бродить бархатными шажками по коридорам, и изредка я вскрикиваю. Но света не позволяю зажигать, потому что, если вспыхнет лампа, я целый вечер буду рыдать, заламывая руки. Лучше покорно ждать той минуты, когда в струистой тьме загорится самая важная, последняя картина.


    * * *


    Старуха мать сказала мне:


    Я долго так не проживу. Я вижу безумие. Ты старший, и я знаю, что ты любишь его. Верни Колю. Верни. Ты старший.


    Я молчал.


    Тогда она вложила в свои слова всю жажду и всю ее боль.


    Найди его. Ты притворяешься, что так нужно. Но я знаю тебя. Ты умный и давно уже понимаешь, что все это безумие. Приведи его ко мне на день. Один. Я опять отпущу его.


    Она лгала. Разве она отпустила бы его опять?


    Я молчал.


    Я только хочу поцеловать его глаза. Ведь все равно его убьют. Ведь жалко? Он мой мальчик. Кого же мне еще просить? Ты старший. Приведи его.


    Я не выдержал и сказал, пряча глаза:


    Хорошо.


    Но она схватила меня за рукав и повернула так, чтобы глянуть в лицо:


    Нет, ты поклянись, что привезешь его живым.


    Как можно дать такую клятву?


    А я, безумный человек, поклялся:


    Клянусь.


    * * *


    Мать малодушна. С этой мыслью я уехал. Но видел в Бердянске покосившийся фонарь. Господин генерал, я согласен, что я был преступен не менее вас, я страшно отвечаю за человека, выпачканного сажей, но брат здесь ни при чем. Ему 19 лет.


    После Бердянска я твердо выполнил клятву и нашел его в двадцати верстах, у речонки. Необыкновенно был яркий день. В мутных клубах белой пыли по дороге на деревню, от которой тянуло гарью, шагом шел конный строй. В первой шеренге с краю он ехал, надвинув козырек на глаза. Все помню: правая шпора спустилась к самому каблуку. Ремешок от фуражки тянулся по щеке под подбородок.


    Коля, Коля! я вскрикнул и подбежал к придорожной канаве. Он дрогнул. В шеренге хмурые, потные солдаты повернули головы.


    А… брат! крикнул он в ответ. Он меня почему то никогда не называл по имени, а всегда брат. Я старше его на десять лет. И он всегда внимательно слушал мои слова. Стой. Стой здесь, продолжал он, у лесочка. Сейчас мы подойдем. Я не могу оставить эскадрон.


    У опушки, в стороне от спешившегося эскадрона, мы курили жадно. Я был спокоен и тверд. Все безумие. Мать была совершенно права.


    И я шептал ему:


    Лишь только из деревни вернетесь, едешь со мной в город. И немедленно отсюда, и навсегда.


    Что ты, брат?


    Молчи, говорил я, молчи. Я знаю.


    Эскадрон сел. Колыхнулись, рысью пошли на черные клубы. И застучало вдали. Частый, частый стук.


    Что может случиться за один час? Придут обратно. И я стал ждать у палатки с красным крестом.


    * * *


    Через час я увидел его. Так же, рысью, он возвращался. А эскадрона не было. Лишь два всадника с пиками скакали по бокам, и один из них правый то и дело склонялся к брату, как будто что то шептал ему. Щурясь от солнца, я глядел на странный маскарад. Уехал в серенькой фуражке, вернулся в красной. И день окончился. Стал черный щит, на нем цветной головной убор. Не было волос, и не было лба. Вместо него был красный венчик с желтыми зубьями клочьями.


    Всадник брат мой, в красной лохматой короне, сидел неподвижно на взмыленной лошади, и, если б не поддерживал его бережно правый, можно было бы подумать: он едет на парад.


    Всадник был горд в седле, но он был слеп и нем. Два красных пятна с потеками были там, где час назад светились ясные глаза…


    Левый всадник спешился, левой рукой схватил повод, а правой тихонько потянул Колю за руку. Тот качнулся.


    И голос сказал:


    Эх, вольноопределяющего нашего… осколком. Санитар, зови доктора…


    Другой охнул и ответил:


    С с… что ж, брат, доктора. Тут давай попа.


    Тогда флер черный стал гуще и все затянул, даже головной убор…


    * * *


    Я ко всему привык. К белому нашему зданию, к сумеркам, к рыженькому коту, что трется у двери, но к его приходам я привыкнуть не могу. В первый раз, еще внизу, в № 63, он вышел из стены. В красной короне. В этом не было ничего страшного. Таким его я вижу во сне. Но я прекрасно знаю: раз он в короне, значит мертвый. И вот он говорил, шевелил губами, запекшимися кровью. Он расклеил их, свел ноги вместе, руку к короне приложил и сказал:


    Брат, я не могу оставить эскадрон.


    И с тех пор всегда, всегда одно и то же. Приходит в гимнастерке, с ремнями через плечо, с кривой шашкой и беззвучными шпорами, и говорит одно и то же. Честь. Затем:


    Брат, я не могу оставить эскадрон.


    Что он сделал со мной в первый раз! Он вспугнул всю клинику. Мое же дело было кончено. Я рассуждаю здраво: раз в венчике убитый, а если убитый приходит и говорит, значит я сошел с ума.


    * * *


    Да. Вот сумерки. Важный час расплаты. Но был один раз, когда я заснул и увидел гостиную со старенькой мебелью красного плюша. Уютное кресло с треснувшей ножкой. В раме пыльной и черной портрет на стене. Цветы на подставках. Пианино раскрыто, и партитура «Фауста» на нем. В дверях стоял он, и буйная радость зажгла мое сердце. Он не был всадником. Он был такой, как до проклятых дней. В черной тужурке, с вымазанным мелом локтем. Живые глаза лукаво смеялись, и клок волос свисал на лоб. Он кивал головой.


    Брат, идем ко мне в комнату. Что я тебе покажу!..


    В гостиной было светло от луча, что тянулся из глаз, и бремя угрызения растаяло во мне. Никогда не было зловещего дня, в который я послал его, сказав «иди», не было стука и дымогари. Он никогда не уезжал, и всадником он не был. Он играл на пианино, звучали белые костяшки, все брызгал золотой сноп, и голос был жив и смеялся.


    * * *


    Потом я проснулся. И ничего нет. Ни света, ни глаз. Никогда больше не было такого сна. И зато в ту же ночь, чтобы усилить мою адову муку, все ж таки пришел, неслышно ступая, всадник в боевом снаряжении и сказал, как решил говорить мне вечно.


    Я решил положить конец. Сказал ему с силой:


    Что же ты, вечный мой палач? Зачем ты ходишь? Я все сознаю. С тебя я снимаю вину на себя, за то, что послал тебя на смертное дело. Тяжесть того, что был повешен, тоже кладу на себя. Раз я это говорю, ты прости и оставь меня.


    Господин генерал, он промолчал и ушел.


    Тогда я ожесточился от муки и всей моей волей пожелал, чтобы он хоть раз пришел к вам и руку к короне приложил. Уверяю вас, вы были бы кончены так же, как и я. В два счета. Впрочем, может быть, вы тоже не одиноки в часы ночи? Кто знает, не ходит ли к вам тот грязный, в саже, с фонаря в Бердянске? Если так, по справедливости мы терпим. Помогать вам повесить я послал Колю, вешали же вы. По словесному приказу без номера.


    Итак, он не ушел. Тогда я вспугнул его криком. Все встали. Прибежала фельдшерица, будили Ивана Васильевича. Я не хотел начать следующего дня, но мне не дали угробить себя. Связали полотном, из рук вырвали стекло, забинтовали. С тех пор я в № 27 м. После снадобья я стал засыпать и слышал, как фельдшерица говорила в коридоре:


    Безнадежен.


    * * *


    Это верно. У меня нет надежды. Напрасно в жгучей тоске в сумерки я жду сна старую знакомую комнату и мирный свет лучистых глаз. Ничего этого нет и никогда не будет.


    Не тает бремя. И в ночь покорно жду, что придет знакомый всадник с незрячими глазами и скажет мне хрипло:


    Я не могу оставить эскадрон.


    Да, я безнадежен. Он замучит меня.



    Примечание


    Historia morbi — история болезни

    Источник: Булгаковская энциклопедия



    Не пропустите:
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Вода жизни (рассказ)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Самогонное озеро (рассказ)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Звёздная сыпь (Из сборника «Записки юного врача») (рассказ)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Я убил (Из сборника «Записки юного врача») (рассказ)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Арифметика (Из сборника «Заметки и миниатюры») (рассказ)


    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2020
    dilet@narod.ru