Кроссворд-кафе Кроссворд-кафе
Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Игры онлайн
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Угадай кто это!
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей
Шаржи

Случайная статья

Михаил Афанасьевич Булгаков. Воспоминание…


  • Все авторы -> Михаил Афанасьевич Булгаков.

    У многих, очень многих есть воспоминания, связанные с Владимиром Ильичем, и у меня есть одно. Оно чрезвычайно прочно, и расстаться с ним я не могу. Да и как расстанешься, если каждый вечер, лишь только серые гармонии труб нальются теплом и приятная волна потечет по комнате, мне вспоминается и желтый лист моего знаменитого заявления, и вытертая кацавейка Надежды Константиновны…


    Как расстанешься, если каждый вечер, лишь только нальются нити лампы в 50 свечей, и в зеленой тени абажура я могу писать и читать, в тепле, не помышляя о том, что на дворе ветерок при 18 градусах мороза.


    Мыслимо ли расстаться, если, лишь только я подниму голову, встречаю над собой потолок. Правда, это отвратительный потолок — низкий, закопченный и треснувший, но все же он потолок, а не синее небо в звездах над Пречистенским бульваром, где, по точным сведениям науки, даже не 18 градусов, а 271, — и все они ниже нуля. А для того, чтобы прекратить мою литературно-рабочую жизнь, достаточно гораздо меньшего количества их. У меня же под черными фестонами паутины — 12 выше нуля, свет, и книги, и карточка жилтоварищества. А это значит, что я буду существовать столько же, сколько и весь дом. Не будет пожара — и я жив.


    Но расскажу все по порядку.


    * * *


    Был конец 1921 года. И я приехал в Москву. Самый переезд не составил для меня особенных затруднений, потому что багаж мой был совершенно компактен. Все мое имущество помещалось в ручном чемоданчике. Кроме того, на плечах у меня был бараний полушубок. Не стану описывать его. Не стану, чтобы не возбуждать в читателе чувство отвращения, которое и до сих пор терзает меня при воспоминании об этой лохматой дряни.


    Достаточно сказать, что в первый же рейс по Тверской улице я шесть раз слышал за своими плечами восхищенный шепот:


    — Вот это полушубочек!


    Два дня я походил по Москве и, представьте, нашел место. Оно не было особенно блестящим, но и не хуже других мест: так же давали крупу и так же жалованье платили в декабре за август. И я начал служить.


    И вот тут в безобразнейшей наготе предо мной встал вопрос… о комнате. Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить. Мой полушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не мог заменить комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал. Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалось неприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане.


    Я отправился в жилотдел и простоял в очереди 6 часов. В начале седьмого часа я в хвосте людей, подобных мне, вошел в кабинет, где мне сказали, что я могу получить комнату через два месяца.


    В двух месяцах приблизительно 60 ночей, и меня очень интересовал вопрос, где я их проведу. Пять из этих ночей, впрочем, можно было отбросить: у меня было 5 знакомых семейств в Москве. Два раза я спал на кушетке в передней, два раза — на стульях и один раз — на газовой плите. А на шестую ночь я пошел ночевать на Пречистенский бульвар. Он очень красив, этот бульвар, в ноябре месяце, но ночевать на нем нельзя больше одной ночи в это время. Каждый, кто желает, может в этом убедиться. Ранним утром, лишь только небо над громадными куполами побледнело, я взял чемоданчик, покрывшийся серебряным инеем, и отправился на Брянский вокзал. Единственно, чего я хотел после ночевки на бульваре, — это покинуть Москву. Без всякого сожаления я оставлял рыжую крупу в мешке и ноябрьское жалованье, которое мне должны были выдавать в феврале. Купола, крыши, окна и московские люди были мне ненавистны, и я шел на Брянский вокзал.


    Тут и случилось нечто, которое нельзя назвать иначе как чудом. У самого Брянского вокзала я встретил своего приятеля. Я полагал, что он умер.


    Но он не только не умер, он жил в Москве, и у него была отдельная комната. О, мой лучший друг! Через час я был у него в комнате.


    Он сказал:


    — Ночуй. Но только тебя не пропишут.


    Ночью я ночевал, а днем я ходил в домовое управление и просил, чтобы меня прописали на совместное жительство.


    Председатель домового управления, толстый, окрашенный в самоварную краску человек в барашковой шапке и с барашковым же воротником, сидел, растопырив локти, и медными глазами смотрел на дыры моего полушубка. Члены домового управления в барашковых шапках окружали своего предводителя.


    — Пожалуйста, пропишите меня, — говорил я, — ведь хозяин комнаты ничего не имеет против того, чтобы я жил в его комнате. Я очень тихий. Никому не буду мешать. Пьянствовать и стучать не буду…


    — Нет, — отвечал председатель, — не пропишу. Вам не полагается жить в этом доме.


    — Но где же мне жить, — спрашивал я, — где? Нельзя мне жить на бульваре.


    — Это меня не касается, — отвечал председатель.


    — Вылетайте, как пробка! — кричали железными голосами сообщники председателя.


    — Я не пробка… я не пробка, — бормотал я в отчаянии, — куда же я вылечу? Я — человек.


    Отчаяние съело меня.


    Так продолжалось пять дней, а на шестой явился какой-то хромой человек с банкой от керосина в руках и заявил, что, если я не уйду завтра сам, меня уведет милиция.


    Тогда я впал в остервенение.


    * * *


    Ночью я зажег толстую венчальную свечу с золотой спиралью. Электричество было сломано уже неделю, и мой друг освещался свечами, при свете которых его тетка вручила свое сердце и руку его дяде. Свеча плакала восковыми слезами. Я разложил большой чистый лист бумаги и начал писать на нем нечто, начинавшееся словами: Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину. Все, все я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и как ходил в жилотдел, и как видел звезды при 270 градусах над храмом Христа, и как мне кричали:


    — Вылетайте, как пробка.


    Ночью, черной и угольной, в холоде (отопление тоже сломалось) я заснул на дырявом диване и увидал во сне Ленина. Он сидел в кресле за письменным столом в круге света от лампы и смотрел на меня. Я же сидел на стуле напротив него в своем полушубке и рассказывал про звезды на бульваре, про венчальную свечу и председателя.


    — Я не пробка, нет, не пробка, Владимир Ильич.


    Слезы обильно струились из моих глаз.


    — Так… так… так… — отвечал Ленин.


    Потом он звонил.


    — Дать ему ордер на совместное жительство с его приятелем. Пусть сидит веки вечные в комнате и пишет там стихи про звезды и тому подобную чепуху. И позвать ко мне этого каналью в барашковой шапке. Я ему покажу совместное жительство.


    Приводили председателя. Толстый председатель плакал и бормотал:


    — Я больше не буду.


    * * *


    Все хохотали утром на службе, увидев лист, писанный ночью при восковых свечах.


    — Вы не дойдете до него, голубчик, — сочувственно сказал мне заведующий.


    — Ну так я дойду до Надежды Константиновны, — отвечал я в отчаянии, — мне теперь все равно. На Пречистенский бульвар я не пойду.


    И я дошел до нее.


    В три часа дня я вошел в кабинет. На письменном столе стоял телефонный аппарат. Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышла из-за стола и посмотрела на мой полушубок.


    — Вы что хотите? — спросила она, разглядев в моих руках знаменитый лист.


    — Я ничего не хочу на свете, кроме одного — совместного жительства. Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме Председателя Совета Народных Комиссаров. Убедительно вас прошу передать ему это заявление.


    И я вручил ей мой лист.


    Она прочитала его.


    — Нет, — сказала она, — такую штуку подавать Председателю Совета Народных Комиссаров?


    — Что же мне делать? — спросил я и уронил шапку.


    Надежда Константиновна взяла мой лист и написала сбоку красными чернилами:


    «Прошу дать ордер на совместное жительство».


    И подписала: Ульянова.


    Точка.


    Самое главное то, что я забыл ее поблагодарить.


    Забыл.


    Криво надел шапку и вышел.


    Забыл.


    В четыре часа дня я вошел в прокуренное домовое управление. Все были в сборе.


    — Как? — вскричали все. — Вы еще тут?


    — Вылета…


    — Как пробка? — зловеще спросил я. — Как пробка? Да?


    Я вынул лист, выложил его на стол и указал пальцем на заветные слова.


    Барашковые шапки склонились над листом, и мгновенно их разбил паралич. По часам, что тикали на стене, могу сказать, сколько времени он продолжался:


    Три минуты.


    Затем председатель ожил и завел на меня угасающие глаза:


    — Улья?.. — спросил он суконным голосом.


    Опять в молчании тикали часы.


    — Иван Иваныч, — расслабленно молвил барашковый председатель, — выпиши им, друг, ордерок на совместное жительство.


    Друг Иван Иваныч взял книгу и, скребя пером, стал выписывать ордерок в гробовом молчании.


    Я живу. Все в той же комнате с закопченным потолком. У меня есть книги, и от лампы на столе лежит круг. 22 января он налился красным светом, и тотчас вышло в свете передо мной лицо из сонного видения — лицо с бородкой клинышком и крутые бугры лба, а за ним — в тоске и отчаянье седоватые волосы, вытертый мех на кацавейке и слово красными чернилами — Ульянова.


    Самое главное, забыл я тогда поблагодарить.


    Вот оно неудобно как…


    Благодарю вас, Надежда Константиновна.




    Не пропустите:
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Грядущие перспективы (рассказ)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Ноября 7-го дня (Как Москва праздновала) (Из сборника «Заметки и миниатюры») (рассказ)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. В театре Зимина (Наброски карандашом) (Из сборника «Заметки и миниатюры»)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Остерегайтесь подделок! (Из сборника «Заметки и миниатюры»)
    Михаил Афанасьевич Булгаков. Птицы в мансарде (Из сборника «Заметки и миниатюры»)


    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2020
    dilet@narod.ru